Кто такие наставники и почему их роль в жизни детей так важна? Пожалуй, в жизни каждого человека присутствуют люди, оказывающие на него то или иное влияние.
Среди них есть те, кого мы называем «наставниками». Наставник — это проводник, мудрый спутник, который помогает найти свой путь, раскрыть потенциал и преодолеть трудности. Роль наставника в жизни ребенка неоценима, ведь именно в детстве закладываются основы личности, формируются ценности и мечты.
Наставник не только делится опытом, но и верит в ребёнка, даже когда он сам в себе сомневается. Он видит искру таланта там, где другие замечают лишь недостатки. Наставник поддерживает в моменты неудач, помогает извлечь уроки. Это может быть учитель, тренер или родственник, чьё влияние выходит за рамки формальных отношений и основывается на доверии и уважении.
Наставник учит отличать истинное от ложного, правильное от ошибочного, помогает избежать типичных ошибок, формирует уверенность в себе, развивает самостоятельность и ответственность. Наставник, словно маяк в бушующем море, указывает верное направление, помогает обойти опасные рифы и добраться до безопасной гавани.
О таких наставниках в своей жизни рассказывает писательница Агния Александровна Кузнецова (1911–1996). Почти пятьдесят лет она посвятила творчеству. Первые рассказы появились в 1932 году в Новосибирске. Среди произведений раннего периода были повести приключенческие («В Чулымской тайге», «Чёртова дюжина»), исторические («Приключения Гаврилки Губина»),
Среди наиболее полюбившихся читателям книг Агнии Кузнецовой «Свет-трава», «Жизнь зовёт», «Честное комсомольское», «Много на земле дорог», «Мы из Коршуна», «Ночевала тучка золотая...», «Земной поклон», «Под бурями судьбы жестокой...». Память детства и мироощущения юности полнее всего выразились в книгах для подростков.
Агния Кузнецова своими произведениями воспитывает, становится другом, собеседником, с которым можно говорить о любви, о дружбе, о сложностях отношений со сверстниками и старшими. В словах писательницы и её героев читатели находят отклик своим самым сокровенным мыслям, чувствам, убеждениям. В книгах есть строки из поэзии Пушкина, Лермонтова, Иннокентия Анненского, которые повторяются персонажами, становятся названиями произведений. Строки любимых поэтов приобретают в контексте произведений А. Кузнецовой символическое звучание.
Герои писательницы часто оказываются «под бурями судьбы жестокой», но не теряют силу духа, а проявляют прекрасные душевные качества, истоки и первопричину которых нетрудно увидеть в их лучших наставниках. В юности человек наиболее уязвим в своих чувствах, ещё не ставших окончательными убеждениями, и, конечно, нуждается в примере людей, которые в области нравственных требований к себе и к окружающим сами являются максималистами.
Прочитаем два коротких рассказа писательницы о детстве. В первом рассказе с необычным названием «Матрёшинская богородица» она вспоминает о школьных годах и двух учителях, оставивших неизгладимый след в её жизни.
Евгения Николаевна Домбровская, учительница литературы, получила своё необычное прозвище от жителей Матрёшинской улицы, где она жила. Её ежедневный торжественный путь в школу в окружении учеников был похож на процессию выноса иконы для крестного хода, поэтому нашёл отражение в этом прозвище.
Евгения Николаевна была строгим наставником, её требовательность к литературным работам учеников граничила с одержимостью. Вся школа, казалось, была охвачена литературным «голодом», и лишь немногие учителя могли соперничать с ней в способности увлечь своим предметом. Под чутким руководством Евгении Николаевны в школе действовал литературный кружок, где юные таланты, включая саму Агнию, искали свой голос. Особое место заняла история с судом над Раскольниковым: литературное состязание между будущей писательницей и её подругой переросло в настоящую, хоть и короткую, вражду.
Переломным моментом в становлении Агнии как писательницы стала беседа с Евгенией Николаевной о её рассказах. Учительница указала на разницу между правдивым описанием собственного опыта («Каша со слезами», «За водой») и банальными фантазиями («Египетская царевна»). Эта суровая критика стала основой писательского мастерства Агнии: писать только о том, что сам знаешь и что пережил лично.
Второй рассказ «Три тысячи серебром» повествует об истории семьи писательницы. В центре сюжета — судьба прадеда Петра Яковлевича Кузнецова, крепостного графов Строгановых. Благодаря своему усердию и таланту, проявившемуся ещё в церковно-приходском училище, где он служил писарем, он смог заработать внушительную сумму — три тысячи серебром — и выкупить себя, свою жену Олимпиаду и сына Николая из крепостной зависимости.
Ключевым моментом становится случайное открытие писательницей дневника прадеда, где нашла подтверждение давняя семейная легенда о любви Петра Яковлевича к Наталье Николаевне Пушкиной, жене великого поэта. Параллельно с личной драмой прадеда, автор исследует окружение Пушкина, стремясь «оправдать тень» Натальи Николаевны, которую, по глубокому убеждению Агнии Александровны, несправедливо осудил «мирской суд».
В результате кропотливой работы с архивными документами, дневниками и письмами, Агния Кузнецова создаёт «пушкинскую трилогию», состоящую из повестей «Под бурями судьбы жестокой», «А душу твою люблю» и «Долли». Эти произведения воссоздают атмосферу XIX века и раскрывают неизвестные грани жизни предков.
Агния Кузнецова
Из далёкого...
Нередко я вспоминаю свою жизнь год за годом и всегда задерживаюсь на двух фактах, которые из далёкого детства и юности ведут меня за собой — доказывая, убеждая, уча, вдохновляя на труд и добро.
Матрёшинская богородица
Это было прозвище моей учительницы литературы Евгении Николаевны Домбровской. Она жила в Иркутске на Матрёшинской улице, в конце которой стояла старая церковь. В определённый праздничный день (я не знаю какой) икону богородицы выносили из церкви. Толпы верующих шли за иконой. Шествие было внушительное.
Утрами, около девяти, возле дома Евгении Николаевны собирались её ученики, и она в окружении молчаливой степенной толпы шествовала в школу. Та же процедура повторялась после уроков. И так каждый день, кроме выходных и каникул. Каждый год.
Вот и прозвали жители этой улицы учительницу литературы из 10-й школы Матрёшинской богородицей, а ученики подхватили и разнесли это прозвище.
Мне выпала на долю радость встречи с двумя замечательными учителями. Первой была Евгения Николаевна. Вторым — учитель Александр Александрович Игумнов, почти полностью глухой. Он был блестящий педагог и замечательный воспитатель.
Закончив школу, я получила в аттестате хорошую оценку по математике. На прощальном вечере, в зале, где наш школьный оркестр не очень-то слаженно играл «Дунайские волны», а девочки и мальчики неслись в вихре вальса, мы стояли у окна с Александром Александровичем. Со второго этажа я видела вздрагивающую от ветра мокрую волейбольную сетку, она запомнилась мне на всю жизнь!
Я спросила тогда Александра Александровича, почему он поставил мне «хорошо», я же ни одной задачи не могла решить без его помощи или помощи одноклассников.
И он ответил: «Я знал, Агния, что мой предмет в жизни тебе не понадобится. Другое дело литература. Там я был бы беспредельно требовательным!»
Милый, милый, Александр Александрович! Вот совсем недавно дошли до меня слухи, что он умер уже в глубокой старости, наш умный, талантливый учитель! Он послужил потом, через десятки лет, прототипом моего учителя Бахметьева в повести «Честное комсомольское».
А она — Евгения Николаевна — была беспредельно требовательна ко мне.
Вся школа увлекалась литературой, на педагогическом совете однажды даже стоял вопрос о том, что увлечение литературой переходит всякие границы. Не знаю, что по этому поводу решили наши мудрые учителя, а мы (как всегда раньше всех знавшие всё то, что происходило за закрытыми дверями учительской) — мы посмеивались и говорили, по-моему, мудро: «Пусть другие учителя сумеют увлечь нас своими уроками так, как Евгения Николаевна».
В школе работал литературный кружок. Я была его председателем. У нас часто проходили вечера, мы выпускали журнал, в котором я впервые «печатала» свои произведения: сначала стихи, потом историческую прозу (я в то время увлекалась Египтом).
Уроки литературы проходили очень интересно. В девятом классе, когда мы изучали Достоевского, был организован суд над Раскольниковым. Я обвиняла Раскольникова. А моя подруга Маргарита Беседина защищала. Завершая спор у вешалки, к восторгу одноклассников мы с Маргаритой жестоко подрались. И потом несколько дней ходили с исцарапанными лицами и друг с другом не разговаривали.
Евгения Николаевна внимательно следила за моими литературными попытками. Однажды она предложила поговорить об этом серьёзно. И вот, помню, уже в полумраке осеннего вечера, мы сидим с ней вдвоём в классе. Она открывает наш литературный журнал и просит меня прочесть мой рассказ «Каша со слезами». Я удивляюсь. Она же знает этот рассказ. Я читаю его.
Суть рассказа в том, что в первые годы революции, когда в стране царили голод и разруха, наша семья (мама и три сестры) получала бесплатно один обед. Ходить за обедом было поручено мне.
В корзинку я поставила две кастрюли: одну для супа, другую для каши. И когда повариха наливала мне суп, я мысленно молила её просчитаться и вместо одной поварёшки налить две, вместо четырёх ложек каши положить пятую. Но она никогда не ошибалась, отодвигала мои кастрюли и, безжалостно глядя через очки, говорила: «Следующий!» А следующий всегда был мой сосед Вася Круглов.
И вот мы с ним несли драгоценный груз. Путь наш был через Иерусалимское кладбище.
Вася говорил: «Отдохнём». Мы садились на скамейку возле какой-нибудь могилы. Вася говорил: «Посмотрим». Мы раскрывали крышки и вдыхали чудесный запах пшенной каши (она и сейчас моя любимая) и супа из свиной головизны.
Вася говорил: «Попробуем, съедобно ли?» И мы, зацепив пальцем кашу, с восторгом слизывали её.
«Ничего не почувствовал,— пожимал плечами Вася,— надо двумя пальцами».
Мы поддевали нашу двумя пальцами, стараясь подхватить как можно больше. Потом закрывали крышки и шли по тропинкам кладбища.
А потом опять он предлагал: «Посидим». Мы садились на скамейку возле могилы. «Поглядим»...
И снова начиналась проба каши уже тремя пальцами. Из столовой до дома шли мы долго. А домой я приходила, обливаясь горючими слезами раскаяния. Каша была съедена по дороге.
Евгения Николаевна, как бы впервые, внимательно прослушала мою «Кашу со слезами» и попросила прочесть в том же номере журнала рассказ «За водой».
Это был маленький рассказик, действие которого происходило во время гражданской войны.
Мы, дети, сидим под столом. Окна комнаты забиты подушками и матрацами. С улицы доносятся звуки пулемётов и пушек. Вдруг всё смолкает. Впечатление, что мы оглохли. Раздаётся стук в дверь. Это прибежала соседка Лёля. Она радостно сообщает: «Перемирие! Скорей за водой!»
Мы торопливо одеваемся, ставим на сани ушат, на дно его бросаем круг, чтобы потом, когда ушат будет наполнен, вода не плескалась при быстром движении саней. Ах, как хочется настоящей воды! Не чёрной, с особым привкусом, талой снеговой, которую пьёт население всего города.
А на водокачке уже очередь. Мы весело подкатываем сани. И до чего же радостны эти редкие прогулки за водой, во время перемирия!
«Ну вот,— говорит Евгения Николаевна, доставая из шкафа предыдущий журнал.— Тут твой рассказ: «Египетская царевна»,— и она читает описания пирамиды, дворца, одежды царевны, сцены боя.— Ты же всё это взяла из книжек. Списала и всё. В Египте ты не бывала, историю Египта не изучала, не знаешь египтян, их быт. И всё получилось банально, скучно. А вот как вы с Васей по дороге съели всю кашу и как вы с соседкой Лёлей ходили за водой на водокачку, ты написала интересно и правдиво. Как хорош деревянный кружок, который вы бросили в ушат, чтобы не плескалась вода. Чувствуется, что всё это ты знала, видела, пережила».
И Евгения Николаевна долго, обращаясь к классической литературе, объясняет, что писать нужно то, что видишь, знаешь. Иначе можно испортить литературный вкус, испортить себя. «А писать тебе хочется и, верю, будешь писать».
Затем она переходит к моим стихам и называет их просто плохими, даже отбрасывает от себя: «Не советую я тебе тратить время на стихи!»
Этот осенний вечер врезался в мою память. С тех пор я старалась писать только то, что хорошо знаю, а если не хватало знаний — стремилась узнать. Стихи же писать бросила.
И ещё, что бесспорно преподала мне Евгения Николаевна, уже не словами, советами, а личным примером,— любовь к юношеству. Я полюбила этот возраст, считая его самой интересной порой человеческой жизни, порой вступления в настоящую жизнь, полную радостей и горестей. И как необходимо суметь выбрать свой, единственный путь, не ошибиться, не сбиться в сторону, в грязное болото обывательщины.
Когда мы, ученики Евгении Николаевны, входили в эту притягательную, но и пугающую нас жизнь, с нами была она, наша мудрая советчица. Спустя несколько десятилетий я посвятила ей свою повесть об учителях «Земной поклон». На первой странице написано: «СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ МОЕЙ УЧИТЕЛЬНИЦЫ ЕВГЕНИИ НИКОЛАЕВНЫ ДОМБРОВСКОЙ».
Утвердившись в желании стать юношеской писательницей, я тоже вспоминала Евгению Николаевну. Учительница протягивала нам руку помощи прямо, открыто. Мы же, писатели, делаем это более скрытно, опосредованно, через своих героев, через авторские отступления и будто невзначай брошенные мысли. Но когда я пишу для моей дорогой молодёжи, которую принимаю всей душой, с недостатками и прекрасными качествами, и, мне кажется, знаю неплохо, я всегда помню, какое трудное время переживают мальчики и девочки, вступая в юность, в глубоком волнении остановившись на пороге большой жизни.
Три тысячи серебром
Второй факт, который сыграл решающую роль в моём творчестве, начало своё имел также в детстве. Ещё девочкой не раз слышала я от своих родственников, что род наш со стороны отца ведём мы от крепостных, дворовых людей графов Строгановых. А граф Григорий Александрович Строганов — ближайший родственник Софьи Владимировны Строгановой, дочери княгини Голицыной, которой Пушкин дал вечную жизнь в образе «Пиковой дамы», был двоюродным дядей сестёр Гончаровых, младшая из которых — Наталья — вышла замуж за Пушкина. Слышали мы из разговоров взрослых о том, что якобы прадед мой Пётр Яковлевич Кузнецов всю свою жизнь любил Наталью Николаевну Пушкину. Может быть, эти разговоры и толкнули меня к произведениям Пушкина. Я очень рано перечитала все его стихи и сказки, многое знала наизусть. Читала и прозу. Книги Пушкина хранились у меня в самых заветных местах, я с огромным интересом узнавала всё, что касалось его биографии.
Кто-то из дальних родственников прислал дневники моих предков: прапрадеда, прадеда и деда. Читать их было трудно: мешало старинное правописание, коричневые и красные расплывчатые чернила на пожелтевшей от времени бумаге. Но, когда я, почти девчонка, держала в руках эти книжки в самодельных переплётах, я испытывала странное, ни с чем не сравнимое чувство проникновения в прошлое. Я полюбила эти дневники, не читая их. Поставила их в шкаф на самое видное место. Это была наша семейная реликвия. А Пушкин в сердце моём занял особое место. Он был мой любимый писатель.
И вот, через много-много лет после того, как в доме нашем появилась эта семейная реликвия, как-то случайно, прибирая в шкафу, я открыла дневник прадеда Петра Яковлевича Кузнецова и с огромным, правда, трудом, прочла:
«Сегодня самый счастливый день в моей жизни. Я получил вольную. Вольная моя следующего содержания:
«Я, генерал-лейтенантша, графиня Наталья Павлова, дочь Строганова, отпускаю навечно на волю крепостного моего дворового человека Петра Яковлевича Кузнецова, с женою Олимпиадою, дочерью Фёдорова, и сыном Николаем, доставшихся мне после кончины родительницы моей генерал-лейтенантши Софьи Владимировны Строгановой, урождённой княжны Голицыной... И впредь ни мне, ни моим наследникам как до них, Кузнецовых, так и до будущих потомков их дела не иметь».
Я была потрясена тем, что прочла, и, отбросив всю срочную работу, вооружившись лупой, стала переписывать дневник. Всё глубже и глубже вникая в содержание дневников, я поняла, что нашла бесценный материал для повести.
Конечно, писать историческое произведение по материалам только дневников невозможно. Пришлось много читать, работать в архивах, посещать места, связанные с Пушкиным.
Мой прадед Пётр Яковлевич Кузнецов в 35 лет откупился от крепостной неволи. За себя, жену свою и сына он заплатил три тысячи серебром, заработанных лекарским искусством. А пока, будучи мальчишкой, он окончил церковноприходское училище с похвальными грамотами и был взят в управление писарем. Неизвестно почему графиня Софья Владимировна Строганова отправила юного Петра в Петербург, в услужение к своему дальнему родственнику Григорию Александровичу Строганову, который, как я уже поминала, приходился двоюродным дядей Гончаровым. Наталья Николаевна в то время была уже замужем за А.С. Пушкиным и её сестры Александра и Екатерина жили в Петербурге у Пушкиных.
Пётр Кузнецов часто видел сестёр Гончаровых у Строгановых. Нередко с поручением от графа ездил к Пушкиным.
Наталья Николаевна не только своей редкой красотой, но и душевными качествами, которые благодаря своим удивительным свойствам умел улавливать мой прадед по глазам человека, по улыбке, по движениям и по говору, произвела на него неотразимое впечатление. Весь мир сосредоточился в ней одной, в любви, которая никогда не могла стать разделённой. Он любил Наталью Николаевну все оставшиеся годы. И тогда, когда был в Петербурге, и когда уехал в Сибирь. И когда сочетался браком с нелюбимой женщиной. И когда стал отцом. Очевидно, это редко встречающееся чувство закончилось вместе с его жизнью, когда в его дневнике малограмотная Олимпиада пометила: «Муж мой от болей в животе скончался. Мучился два года. Умер по-христиански. Соборован и причащен святых тайн».
В процессе работы над повестью о моём предке «Под бурями судьбы жестокой» мне, естественно, пришлось столкнуться и с пушкинским окружением, и в первую очередь с Натальей Николаевной. Всё чаще и чаще рождалась во мне мысль написать о ней повесть. «Оправдать её тень», как писал замечательный пушкинист Д.Д. Благой.
И вот снова начались поездки по пушкинским местам, перечитывание писем Пушкина, новых, только что появившихся документов в книгах И. Ободовской и М. Дементьева «Вокруг Пушкина», полностью оправдывающих Наталью Николаевну. Снова напряженная работа в архивах — уход в XIX век, в окружение друзей Пушкина, его врагов, преследователей.
Над повестью о Наталье Николаевне Пушкиной я работала с большим волнением. Всё существо моё протестовало против суда мирского, учинённого над ней — его мадонной, о которой, умирая, он сказал, что она ни в чём не виновата. Странно, что на этом «суде мирском» не прислушались к главному свидетелю — Пушкину. И я написала повесть «А душу твою люблю», вложив в неё всю мою любовь к этой прекрасной, умной, самоотверженной и одарённой женщине, всю мою беспредельную преданность Пушкину, выбравшему себе достойную подругу.
Повестью «Долли» была завершена, как я для себя называю, «Пушкинская трилогия». В «Долли» сюжетно я связываю пушкинские времена с нашими.
Этой повестью мне хотелось помочь нашему молодому поколению ещё больше полюбить историю своего Отечества, как любил её Пушкин; мне хотелось научить юных хранить память о своих предках, как хранил её Пушкин, чтобы жизнь человека на земле не оставалась бесследной. И в этом я вижу залог подлинной любви к своей Родине.
Литература
- Кузнецова А. Из далёкого... Уроки детства: писатель вспоминает / Детская литература. — № 12. — 1985.
- Кузнецова А.А. Моя Мадонна: повести. — М.: Сов. писатель, 1984.
- Мотяшов И.П. Сбереженный огонь: к 70-летию Агнии Кузнецовой/ Детская литература. — 1981. — № 2.