Стихи и рассказы Сергея Баруздина я читала ещё в детстве. Мне запомнились его герои. Обычные мальчишки и девчонки, животные, с которыми случаются понятные каждому ребёнку приключения. Они учили доброте, ответственности за питомцев и любви к родной земле.
Сергей Алексеевич Баруздин (1926–1991) вырос в семье, где ценились труд и книга, где чтение и разговоры о книгах были частью повседневности. Родители привили любовь к языку и уважение к слову. Лет в десять мальчик стал сочинять стихи, которые печатались в популярных детских изданиях «Пионерская правда», «Пионер», «Дружные ребята», занимался в студии при Дворце пионеров. Он рано повзрослел: бросил школу, стал работать в типографии, ушёл на фронт добровольцем в 15 лет, прибавив себе два года. Эти испытания закалили его характер, а поддержка близких помогала сохранять человечность в самые тяжёлые периоды.
Когда закончилась война, юноша вернулся в Москву, экстерном сдал экзамены на аттестат зрелости и поступил в Литературный институт на заочное отделение, чтобы учиться и работать. Первые книжки вышли в свет в 1950-х годах: «Кто построил этот дом», «Про Светлану». В 1958 году Баруздин с отличием окончил Литературный институт и с тех самых пор писал книги для детей и взрослых.
Скажем прямо, жизнь Сергея Баруздина не была безоблачной. Совсем юным он прошёл через войну, видел смерть и разрушения, знал цену жизни, поэтому в его книгах так много радости. Его «взрослая» проза — честный, исповедальный взгляд на поколение, которое воевало. Писатель научился замечать, как падает снег, как грустит собака, как меняется интонация человека. Это «зрение» стало его главным инструментом.
Баруздин не был бунтарём и в условиях жёсткой системы оставался верен себе, сохраняя доброту и профессиональную честность. В его книжном пространстве было уютно и безопасно расти нескольким поколениям читателей. И сегодня, читая его рассказы, мы убеждаемся в том, что доброта, честность и искренность остаются главными ориентирами в жизни, независимо от того, какой век стоит на дворе.
Детям советую прочитать рассказы «Про Светлану», чтобы понять, как важно быть собой, подросткам — повесть «Её зовут Ёлкой», чтобы узнать, как рождается первая любовь, взрослым — роман «Повторение пройденного», чтобы почувствовать дыхание истории через судьбу одного человека.
Почему одни истории забываются через неделю, а другие — как «Шёл по улице солдат» или «Сказка о трамвае» — остаются в памяти на всю жизнь, согревая теплом даже спустя десятилетия? Секрет Сергея Баруздина прост и одновременно сложен: нужно не подражать языку детей, а писать на их языке. И тогда читатель ребёнок увидит не идеального, «правильного» героя, а словно самого себя: с ошибками, любопытством и искренним удивлением перед миром.
Поворот в творчестве Баруздина случился в 1966 году, когда его назначили главным редактором взрослого толстого журнала «Дружба народов». Казалось бы, где детские сказки, а где серьёзная литературная трибуна? Но именно здесь раскрылся талант Сергея Алексеевича: умение видеть человека за национальностью. Он обладал репутацией порядочного и эрудированного человека, умел находить баланс между требованиями цензуры и желанием публиковать талантливых авторов из союзных республик.
Главным препятствием была необходимость лавировать: Баруздин часто оказывался между молотом (властью) и наковальней (писателями, чьи рукописи запрещали). Он начал использовать тактику «малых шагов»: старался «протащить» в печать хотя бы часть того, что считал важным, шёл на компромиссы, чтобы сохранить журнал и защитить авторов. Конечно, от него требовались огромная выдержка и дипломатический такт. И всё-таки ему удалось превратить журнал в мощную площадку для «литературного обмена». Читатели знакомились с лучшими произведениями национальных авторов из самых отдалённых уголков страны: Чингиза Айтматова, Расула Гамзатова, Василя Быкова, Фазиля Искандера.
Мешала ли редакторская работа писать самому Баруздину? Безусловно. Административная работа отнимала колоссальное количество времени и душевных сил, редакторство «съедало» его как писателя, заставляя откладывать собственные замыслы ради помощи другим авторам. Это была борьба между «хочу писать» и «должен редактировать». Но Сергей Алексеевич преодолевал это через дисциплину: писал по ночам, в поездах, в перерывах между заседаниями.
Работа в «Дружбе народов» могла бы стать ловушкой для творческой личности: бюрократия, цензура, постоянные компромиссы. Но не стала. Баруздин не сломался. Он превратил редакторскую должность в площадку для развития и поддержки молодых талантов. Благодаря ему в журнале появились рассказы и стихи, которые иначе могли остаться незамеченными. Сергей Алексеевич умел находить золотую середину между требованиями времени и собственным творческим взглядом. Новая должность заставила его стать «литературным дипломатом», который был убеждён, что через рассказ о быте разных народностей можно предотвратить межнациональные конфликты.
У Баруздина были и недостатки, как у любого человека, жившего в советской системе и ограниченного рамками идеологии. Но в его лучших вещах идеология отступает перед вечными ценностями.
Друзья писателя признавались, что Баруздин обладал редким даром — умел слушать. Улавливать то, что скрыто между строк, в паузах и взглядах. Это качество помогало ему создавать живых, настоящих героев, которые становились близкими и родными, запечатлевать быт, язык и мироощущение советского человека, прошедшего через войну и строительство «нового мира».
Привлёк меня рассказ со смешным названием «Коллективная печка». Захотелось узнать: разве бывает такая печка и кого она отапливает? Эту загадку пусть разгадывают внимательные читатели!
В суровые времена, когда кажется, что вокруг царит одиночество и холод, можно найти спасение и тепло. Взаимопомощь и единство даже среди самых маленьких существ способны преодолеть любые трудности. История о крошечных птицах, которые нашли убежище и согрелись вместе, становится метафорой того, как важно держаться друг друга, чтобы выжить и не сдаваться перед лицом невзгод.
Прелестны истории про близнецов-мальчишек «Человеки». Ваня и Саня постоянно попадают в смешные ситуации, которые связаны с их удивительным сходством: то называют Ваню Саней, то Саню Ваней. Чтобы избежать этой путаницы, знакомые начинают обращаться к ним просто «Привет!» или «Как жизнь, ребятки?». Самые находчивые даже придумали обращение «Вани-Сани».
Из-за их одинаковой внешности учительница постоянно путает Ваню и Саню. Чтобы избежать путаницы и помочь каждому из них лучше учиться, учительница решает посадить их за разные парты. Это помогает им обрести индивидуальность и лучше справляться с учебными задачами.
Ваня вырезает своё имя на берёзе, но Саня объясняет ему, что это плохая идея, так как это оставит негативное впечатление надолго. Ваня пытается исправить свою ошибку разными способами, но только пластилин хорошо замазывает надпись. Они учатся думать о последствиях своих поступков и находить совместные решения.
Нечаянно разбив мячом окно у соседки, братья начинают обвинять друг друга. Но отец, заметив покрасневшие уши у обоих, понимает, что они оба виноваты, и вместо наказания отправляет их вместе вставлять новое стекло. Так они учатся работать сообща и исправлять свои ошибки. Их приключения доказывают: важно учиться на собственном опыте, работать в команде и ценить то, что имеешь.
Прочитайте эти рассказы!
Сергей Баруздин
Коллективная печка
Зима в тот год была такая суровая, какой в Подмосковье давно никто не помнил. То дожди в декабре и даже в январе, а тут прихватил мороз, как в Якутии: день — за тридцать и второй — под тридцать, и опять — за тридцать.
Если бы не собака, с которой хочешь не хочешь надо гулять, я бы и на улицу не вылезал в такие дни. На даче тепло — дрова, печка! А на улице — борода к усам примерзает.
Но что делать — приходится.
Гуляем мы с собакой реже обычного, она на меня смотрит — мёрзну ли я? А сама тоже мерзнет. И скорей — назад, и дома уже долго слизывает ледышки с подушечек ног — очень уж они ей неприятны!
На улице никого. Люди за воротами и то редко пробегают. Машины — реже. Кого в такой мороз да ещё за городом на улицу выгонишь?
В одну из таких прогулок почудилось мне на сосне или на ели — они рядом у нас растут — что-то живое. Кто-то вроде бы шевелился, голос подавал, снег стряхивал.
«Показалось, — решил я. — Какая тут живность по такому морозу. Воробья и то не увидишь».
Вернулись мы с собакой домой, она от ледышек на лапах освободилась, легла спать.
Ночью вдруг закряхтела собака, потом чуть заскулила, а когда я включил свет, тихо запаяла.
Что случилось?
Пришлось встать. Собака вскочила — и в соседнюю комнату, уже с громким лаем.
Включил я свет и там, и вот чудо: на кресле, в пуховом платке, который оставила жена перед отъездом в командировку, а я так и не убрал его, сидят, тесно прижавшись друг к дружке, три крохотных взъерошенных пичуги. Головки жёлтые, пёрышки подняты, а сами — чуть больше спичечных коробков. Глазки — круглые, испуганные. Как-никак собака рядом крутится.
В тот момент я не понял, что это за птицы, а только увидел, что открыта у нас форточка, в которую они влетели. Отогнал собаку, взял всех троих похожих на малых птенцов в руки, отогрел и оставил у себя до потепления.
Собака привыкла к ним. Я привык. Летали они по комнатам, как по улице, но держались всё время вместе и спать ложились вместе, тесно прижавшись друг к дружке. В то самое кресло с пуховым платком, который жена оставила...
Отпустил я их, когда на улице чуть потеплело.
А потом уже, через несколько лет, узнал, что есть на свете такие птицы — корольки. Малые, но любые морозы переносящие. В холод скрываются они в ветках хвои — елей или сосен, прижимаются друг к дружке, пёрышки встряхивают, и вот вам — коллективная печка! Один замёрзнешь, а вместе, коллективно, — не пропадёшь!
Только в ту зиму, видно, мороз сильнее оказался!
Как я учился рисовать
***
Шумит гроза, гремит гроза,
На небе тучи чёрные,
И молния слепит глаза,
А под грозой стоит коза.
Мокрая, покорная,
Правда, грязновато,
Но краска виновата.
***
Много у меня друзей,
Может, пять иль двадцать пять.
Я хотел бы каждого
Отдельно рисовать.
Не хватит мне карандашей,
Бумаги мне не хватит.
И потому из всех друзей
Я нарисую Катю.
***
У зелёной ели
Ветки поседели.
Значит, на дворе зима,
Вьюги и метели.
Значит, скоро Новый год
Обязательно придёт.
***
Нарисую палочку,
Рядом с нею галочку.
Если их соединить,
Это будет шляпа.
Я шляпу папе подарю,
Пусть ходит в шляпе папа.
***
Это ёжик.
Но без ножек.
Ножки просто не видны.
Он шагает без дорожек
От берёзки до сосны.
Ну а там его нора —
Ёжику поспать пора.
Он прижмёт свои иголки
До ночи, не до утра.
Любит ёжик темноту,
Он ночью видит за версту.
Человеки
Маленькие истории
Вани-Сани
— Человеки! — звал их отец.
И мать звала так:
— Человеки!
Но всё-таки дома как-то разбирались, кто из них кто. Кто — Ваня, а кто — Саня.
Зато в деревне никто не разбирался.
— Как жизнь, Ваня? — спросят.
— Жизнь ничего! Только я не Ваня, а Саня, — отвечает Саня.
— Здравствуй, Саня! Как дела идут? — поинтересуются.
— Дела идут! Но я Ваня, а не Саня, — скажет Ваня.
Надоело людям путаться, впросак попадать.
Стали говорить проще:
— Привет!
— Как жизнь, ребятки?
— Что нового, подрастающее поколение?
А самые находчивые — конюх дядя Митя и комбайнер дядя Коля — другое придумали:
— Здравия желаю, Вани-Сани!
— Товарищам Ваням-Саням нижайший поклон!
Красные уши
Пошли Человеки играть в футбол.
Ваня — команда. И Саня — команда. Каждый — и вратарь, и защитник, и нападающий, и даже судья.
Два часа играли. Голов забили видимо-невидимо.
Но вот мяч полетел к соседке Дарье Павловне. Прямо в окно.
Зазвенело, вылетело стекло. За ним и Дарья Павловна вылетела на улицу.
— Кто из вас окно разбил?
Молчали Человеки.
— Это не я! Это он! — наконец сказал Ваня.
Тут уж Саня не выдержал, разговорился:
— Вовсе и не я, а он!
— Кто из вас он, а кто не он, не поймёшь! — бушевала Дарья Павловна. — И надо же такими одинаковыми уродиться!
А Человекам только этого и надо было. Побежали они домой.
Вечером пришёл с работы отец:
— Кто из вас окно разбил у Дарьи Павловны?
Откуда-то узнал!
Человеки заскучали.
— Так кто? — повторил отец. Показал на Ваню: — Вижу, ты!
— Почему я? — возмутился Ваня.
— Потому что у тебя уши покраснели, — сказал отец.
— У него тоже красные, — не согласился Ваня. — Посмотри, папа, внимательно.
А у Сани, и верно, тоже уши покраснели.
— Ну, ладно, Человеки, — сказал отец. — Спорить не буду! Наказывать тоже! А вот стекло взамен разбитого пошли-ка вставлять вместе!
Ничего не поделаешь. Пошли.
Отец стекло Дарье Павловне вставил, а Человеки замазкой стекло замазали. Получилось! Не хуже старого, разбитого.
Дарья Павловна хлопотала вокруг и всё радовалась:
— Вот уж спасибо вам, родные!
Не оставили в беде — выручили!
Премного вам благодарна!
Невесёлая жизнь кошачья!
Отец на работе. Мать на работе.
Сидели Человеки на лавочке возле дома. Просто так сидели. Скучали? Нет, не скучали! Сидели на лавочке — и всё.
Бабочка пролетела рядом. Опустилась на траву. Крылышки сложила.
Отдохнула — полетела по своим делам.
Пчела прожужжала над лавочкой, посмотрела на Человеков и в сторону подалась — видно, тоже по своим делам.
На ветку клёна сел скворец. Почистил крылья и опять в воздух пустился — по своим делам.
И ласточки, и воробьи, и галки, и сороки, и синицы, и вороны, и дрозды, и сойки — все занимались какими-то своими важными делами.
А на земле мельтешили жуки, и жучки, и муравьишки — все торопились по своим делам.
Одни коты, лениво жмурясь, сидели в открытых окнах изб. И ещё на лавочках. Тоскливо грелись на солнышке. Потягивались, вздыхали.
По своим хозяйкам, которые на работу ушли, вздыхали.
Где-то в избах скреблись мыши.
И по соседству с избами бегали мыши полевые — считать не сосчитать.
Но что котам до мышей? Зачем искать и возиться с мышами, когда они и так сыты! Животы распирает!
И всё же жаль, что хозяйки где-то в поле... Есть не хочется, а всё же покормили бы! Вкусненьким! Готовеньким!
Сытые, довольные, видно, мучились коты от нечего делать.
— Пошли дров напилим-наколем, — сказал один Человек другому Человеку, Ваня — Сане. — Утром отец говорил...
И правда, утром отец сказал матери:
— Вечером вернусь, займусь дровами.
Пила большая, неудобная, а всё же пилить можно. Пилят Человеки.
Напилили. Колоть стали. Топор большой, неудобный, а всё же колоть можно. Колют Человеки.
Напилили. Накололи дров.
«А всё же невесёлая жизнь кошачья!» — почему-то подумали Человеки.
Дубки
Ни одного дубка в деревне, где жили Человеки, не было. И в лесах окрестных редко когда дуб встретишь. Берёзы были, сосны, ели, ясени, липы, осины, вербы — пожалуйста! А дубки раз, два — и обчёлся!
Но всё-таки деревня называлась Дубками. Видно, так надо. Значит, так повелось.
Дубки стояли в стороне от шоссейки. С большой дороги в деревню по просёлку надо добираться.
Человеки часто бегали на шоссейку. Стояли, смотрели на большую жизнь.
Бегут машины по асфальту в разные стороны — и влево и вправо.
И машины разные — грузовые всех марок, с прицепами и без прицепов.
Легковые всех марок и даже такси.
Много машин. Интересно!
Иногда машины останавливались.
— На Дубки как проехать? — спрашивали шофёры.
— Сюда сворачивайте! Сюда! — объясняли Человеки.
Так не раз было.
— А как же, когда нас тут нет? — спросил Саня.
— Что как? — спросил Ваня.
— Как они в Дубки проезжают? Спрашивают у кого?
— Верно! — наконец понял Ваня. — А правда, у кого?
Пока Человеки от шоссейки до дома дошли, придумали. Кусок фанеры достали, палку, гвоздь раздобыли.
На фанере красным карандашом написали большие буквы: «Дупки суда».
Вернулись к шоссейке, поставили указатель.
— Здорово!
На следующий день пришли к своему указателю, видят: кто-то черным карандашом буквы исправил.
«Дубки сюда» — получилось.
А ещё через неделю пришли Человеки к большой дороге — нет их указателя.
Вместо самодельного настоящий стоит — большой голубой столб, на нём голубая табличка и белые крупные буквы: «д. Дубки. 2 км».
Хороший разговор
Мать с огорода вернулась. Принесла укропу.
А спросила совсем о другом:
— Как вы, Человеки, крапиву любите?
— Не-е! Не любим! — в один голос ответили Человеки.
— А лебеду?
— Не-е! Она же невкусная! — бодро сказали Человеки.
— То-то! — вроде бы обрадовалась мать. — Всю зиму будете есть крапиву и лебеду!
— Почему всю зиму?
— Потому, что всё лето баклуши били и огород не пололи.
— Мы пололи!
— Когда?
— Ну, лето когда началось, пололи...
— Лето началось! Так после вас я десять раз полола. Руки до всего не доходят. Некогда было, так за две недели весь огород крапивой и лебедой зарос.
— Печальный разговор, — сказал отец.
— А мы... А мы... — сказали Человеку — пойдём сейчас. И всю крапиву с лебедой повыдергаем.
И пошли. За час половину огорода от сорняков очистили. Ещё за час — вторую половину.
Приплелись усталые.
— Всё, — сказали мрачно.
Мать улыбнулась.
Отец улыбнулся.
— Вот теперь — хороший разговор!
Далеко ли до Москвы?
Прежде Человеки не раз просили:
— Поехали в Москву! В зоопарк в Москве сходим! Поехали!..
— А-а, чего захотели! — говорила мать. — До Москвы далеко. Да и добираться как!
— Верно, — соглашался отец. — Сто километров не шутка.
Прежде до Москвы ехали так: из Дубков до шоссейки шли, ждали автобуса, на автобусе — до города, там от автобуса на станцию пешком, потом ждали поезда, а там уже просто: два часа езды — и в Москве.
— Какой тут зоопарк?! — говорила мать. — Пока доедем, все магазины закроют, не только зоопарк.
Теперь в доме был мотоцикл, и отец сам предложил:
— Собирайтесь, Человеки! В Москву поедем! Форму вам купить надо? Надо! Тетрадки — надо? Надо! А про зоопарк забыли?
Даже мать не возражала.
— Не забыли! — закричали Человеки. — Ох, как не забыли!
Сели Человеки в коляску мотоцикла. Отец — за руль. Поехали.
По просёлку протряслись — ничего. На шоссейку выехали — отлично!
Мчится мотоцикл по асфальтовой дороге, грузовые машины обгоняет и даже некоторые легковые — «Запорожцы». Слева мелькают леса и справа мелькают. Справа деревни проносятся и слева проносятся. Сверху мосты и снизу мосты. Впереди машины и сзади машины.
Летит мотоцикл, и время летит.
Сколько его, времени, прошло? Час? Два? Незаметно.
— Вот и Кутузовский проспект, — сказал отец. — Как, далеко до Москвы, Человеки?
— Близко, совсем близко, — сказали Человеки. — Мы же знали, что Москва, она — рядом!
Чему обрадовались человеки в зоопарке
Приехали Человеки в Москву.
Привёл отец Человеков в зоопарк.
— Смотрите! — сказал отец. — Вот на пруду, видите, пеликаны, лебеди белые и чёрные, фламинго.
— Смотри, папа! — радостно закричали Человеки. — И гуси и утки как у нас в деревне. Правда?
Пошли они дальше. Дикобраза посмотрели, страуса, выхухоля, к рыбам пришли.
— Смотри, папа! — обрадовались Человеки. — И у нас такие в реке есть.
— Ну, не совсем такие, — сказал отец, показав на вуалехвостов, гурами, меченосцев.
— А окуни разве не такие? А ерши? А щуки? А голавли? Разве не такие?
— Ладно, — согласился отец. — Пошли!
На очереди был слон. Потом зебры, жирафа, верблюды, попугаи, павлины, фазаны и обычные куры.
— Смотри, папа! — заявили Человеки. — Куры как у нас в Дубках!
Точно!
И так всё время:
— А лоси у нас тоже такие есть!
— Ужи как у нас!
— А лягушки, лягушки!
— И суслики! И ежи!
— Землеройки тоже!
— Баран у нас даже лучше найдётся!
Идут Человеки по зоопарку, радуются. Всюду старых знакомых встречают:
— Воробьёв у нас в Дубках даже побольше будет!
— Ну, воробьи в счёт не идут, — сказал отец. — Воробьи здесь по всем клеткам просто так скачут. А вообще-то, видно, вас, Человеки, ничем не удивишь!
Почувствовали Человеки в голосе отца обиду.
— Почему не удивишь? — сказали. — Нам, если хочешь знать, очень ослики понравились. И пони. Они как наши лошади, только маленькие. Пошли их ещё посмотрим?
— Пошли, — обрадовался отец. — И посмотрим и покатаемся! Хотите покататься?
— Хотим, хотим! — сказали Человеки.
Человеки поделились пополам
Стрижи улетали на юг. Ласточки и грачи улетали. Скворцы шумели, галдели, кричали, словно прощаясь с родными местами. Ничего не поделаешь — пора. Собирались в огромные стаи и готовились в дальний путь.
Пока только дрозды колебались: лететь — не лететь? Очень уж много рябины в этом году, обидно улетать! Да, видно, придётся.
Рябина поспела. Порыжел лес. Полысели поля. Лето ещё вроде не прошло, осень не настала, а на календаре первое сентября.
Явились Человеки в школу. Сели за одну парту.
Все ребята в школьной форме друг на друга похожи, а Человеки совсем одинаковые.
— Как я вас различать буду? — спросила учительница.
— Очень просто, — сказали Человеки. — Вот он — Ваня! А он — Саня!
— Пожалуй, верно, — согласилась учительница. — Я уже запомнила.
Первые дни всё шло хорошо. Человеки сказки слушали, картинки рисовали.
Через неделю взялись за более серьёзное — палочки, крючки, кружочки, хвостики.
— У тебя, Ваня, — сказала учительница, — не очень ровно получается.
— Я не Ваня, а Саня, — пояснил Саня.
— Прости, пожалуйста. А я думала...
На другом уроке опять учительница подходит:
— Ты что ж это, Саня, кляксу посадил? И пальцы у тебя все в чернилах.
— У меня нет кляксы, — вскочил Саня. — Это у него, у Вани.
— Прости, пожалуйста. А я думала...
И на следующий день так. И ещё через день.
— Придётся, Прохоровы, поделить вас пополам, — сказала учительница. — Пусть Ваня сядет в этот ряд, к окну, а Саня вот сюда.
Поделились Человеки пополам.
Ваня в одном ряду теперь сидит, а Саня — в другом.
Учительница довольна. Не путает Ваню с Саней. Да это теперь и не важно. Саня палочки и крючки ровно пишет. А Ваня кляксы уже не сажает:
Надпись на берёзе
Бывает так, что снег валит три дня подряд, хотя на дворе оттепель.
Правда, с крыш капает, даже льёт. И в лесу под елями и соснами: кап-кап, кап-кап... Снег под ветками весь в крапинках. Да только серое небо всё сыплет и сыплет крупными снежными хлопьями. Ложится снег на землю — не тает.
Лес совсем необыкновенный стал: не рыжий, не зелёный, не тёмный, а бело-серый. Ветви голых деревьев в снегу. Лапы елей в снегу. Стволы снегом припорошило.
Ноги так и проваливаются в снег. А под снегом хрустят и шуршат сухие листья, хвоя и сучья.
Человеки из школы домой возвращались.
Саня взял сучок и что-то написал на снегу.
Ваня посмотрел, прочитал:
— «Саня». Подумаешь! Весна придёт, снег растает, и ничего от твоих букв не останется.
Ваня достал из портфеля нож и на стволе берёзы вырезал: «Ваня».
— Вот это другое дело! — сказал он. — А ты на снегу!
— Ну и дурак! — сказал Саня.
— Почему?
— Да потому, что всю жизнь теперь люди будут ходить мимо берёзы и говорить: «Вот дурак этот Ваня!» — объяснил Саня.
— Да? — засомневался Ваня.
— Ты уже вырастешь, школу окончишь, — продолжал Саня, — а про тебя всё будут говорить, что ты дурак.
— Пожалуй, — согласился Ваня. — Я сейчас снегом залеплю.
Залепил он надпись на берёзе снегом.
Наутро Человеки в школу шли мимо берёзы.
— Опять видно. Растаял снег.
Ваня достал цветные карандаши.
— Я сейчас зачерчу...
Зачертил.
Из школы шли Человеки домой мимо берёзы.
— Опять видно. Смазалось всё.
Достал Ваня краски. Ими закрасил надпись.
На другой день:
— Опять видно.
Отчаялся Ваня:
— Что же делать? А-а?
Саня предложил:
— Давай пластилином залепим.
— Давай! — обрадовался Ваня.
Залепили. Аккуратно получилось. Ничего не видно, никакого «Вани».
— Не будешь теперь на деревьях писать! — сказал Саня.
— Конечно, не буду, — согласился Ваня. — Уж лучше на снегу.
Кому написать письмо?
Научились Человеки в школе писать. Грамотными стали. Да только пропадает их грамотность пока впустую.
— Давай хоть письмо кому-нибудь напишем, — предложил Ваня.
— Давай! — обрадовался Саня. — А кому?
Думали-гадали.
— Себе не интересно, — сказал Ваня. — Может, учительнице?
— Да-а! — протянул Саня. — Учительнице напишешь, ошибок наделаешь, она ещё двойку вкатит!
— Пожалуй, — согласился Ваня.
Опять думали-гадали.
— Ребят письмом не удивишь...
— Не удивишь!
— Знакомых у нас в Москве нет...
— Нет!
— Родных нет...
— Нет!.. А знаешь, я придумал! — закричал Саня. — Давай отцу с матерью напишем? С Новым годом поздравим. Как раз Новый год через три дня! Вот они обрадуются?
— Здорово! — согласился Ваня.
Как домой из школы вернулись, сели письмо писать.
«Поздравляем», — написал Саня.
— Что ещё писать? — спросил.— Давай теперь ты!
«С Новым годом», — дописал Ваня.
— Вот, — сказал он. — А что ещё?
— Придумал! — обрадовался Саня. — Давай я.
«Папу и маму», — написал он.
— По-моему, всё! — сказал Саня.
— По-моему, тоже всё! — согласился Ваня. — «Поздравляем с Новым годом папу и маму». Хорошо получилось! Только много места в письме осталось...
Решили Человеки ещё нарисовать что-нибудь. Решили — сделали.
Ваня радиоприёмник нарисовал, Саня — солнце. Потом Ваня — мотоцикл отцовский «Ява». Саня — зайца.
Затем Ваня — кремлёвскую Царь-пушку. Саня — вертолёт.
— Что ещё? — спросил Саня.
— Про снег мы забыли, — сказал Ваня.
Долго бились над снегом, но он на белой бумаге никак не получался. Зато ёлки получились хорошо и ещё две клюшки.
Не осталось больше места на бумаге. Можно отправлять письмо.
После уроков пошли Человеки по новому мосту за реку. На почте купили конверт, письмо в него вложили, адрес написали: «Деревня Дубки. Прохоровым».
Опустили письмо в ящик.
Дома Ваня вспомнил:
— А от кого письмо-то, мы так и не написали!
— Не написали. Забыли…
Загрустили Человеки.
— Что теперь делать? Если на почту опять бежать, письмо уж небось вынули. Да и не дадут его обратно. Ничего не поделаешь!
Проснулись наутро Человеки, а мать с отцом к ним:
— Спасибо вам, Человеки, за письмо! За поздравление спасибо! Хорошее письмо написали!
Человеки удивились:
— А как вы узнали, что это мы?
— Как же не узнать, — сказал отец, — если в письме написано: «Поздравляем с Новым годом папу и маму»? Кто же нам ещё так написать мог!
Обрадовались Человеки. Об этом-то они и не подумали!
Значит, и верно говорят: всё хорошо, что хорошо кончается.
Я жду с утра до вечера
Кораблик папа подарил,
Купил велосипед.
А я смотрю на улицу:
Весны всё нет и нет.
Мне нужно их проверить,
Проверить на дворе.
А там снежинки падают,
Как будто в январе.
Кораблик вместо лужи
Я по полу вожу.
Вокруг велосипеда
По комнате хожу.
Я жду с утра до вечера,
Когда придёт она...
Мне ждать уж надоело.
Иди скорей, весна!
Литература
- Мотяшов И. Воспитание правдой: [о Сергее Баруздине] // Мастерская доброты. — М.: Детская литература, 1969.
- Баруздин С. Шёл по улице солдат». — М.: Детская литература, 1969.
- Баруздин С. Как я учился рисовать / Мурзилка. — 1990. — № 1.
- Баруздин С. Человеки / Мурзилка. — 1965. — № 11-12.
- Баруздин С.А. Как Алёшке учиться надоело: рассказы для детей младшего школьного возраста. — М.: Стрекоза, 2018.
- Баруздин С.А. Нужна подлинная историчность: [писатель о себе и о войне] / Детская литература. — 1970. — № 5.
- Черкашин Г.А. Сергей Баруздин / Костёр. — 1981. — № 5.